PDA

Просмотр полной версии : Антиминс



Странник
22.04.2003, 05:31
Хоть, говорят, другое было время и будто бы земля иная, люди были те же, и о них идет наша речь. Впрочем, и людей там, почитай, не было: из-под обугленных бревен ноги торчали, а то немногое, что осталось в живых, как-то в грудах мусора ютилось.

Третий месяц шел, как неведомо откуда прокатилась по земле Суздальской дикая волна. На низкорослых косматых лошадях и на верблюдах двигалось, ползло косоглазое людское море, и дрогнула, побежала Русь. И как неведомо откуда пришло в леса керженецкие, так и ушло неведомо куда бесовское воинство, и повисло в лесном смолистом воздухе страшное, доселе неведомое слова: таурмен - татарин.

И от тех лесов, что на всю Русь дышат сосновой прохладой, где сорок лет тому назад поселился иеросхимонах Софроний, до самого Суздаля - княж-города - мертвая легла пустыня.

Господь хранил старца. Слышал угодник Божий степное ржание тьмы коней, слышал в чаще лесов крики и говоры басурманские, слышал скрипучее пение повозок, треск сучей. Около самой кельи лесное пожарище пробушевало, только черное дымное облако скрыло келью. И когда замолкло все, вышел старец Софроний из кельи и вместо леса пни обгорелые и бесконечное поле увидел, и с поля едкий дым подымался.
Схимник перекрестил поле и к себе возвратился.
- Аще беззакония назриши, Господи, Господи, кто постоит! - сказал схимник и сел корзину плесть. - Жили с лесом, поживем и с полем.
И вот время прошло, и как-то поздней ночью постучали.
- Мир ти, - сказал вошедший и низко поклонился.
- И духови твоему мир, - ответил схимник, - за кого Бога молить прикажешь?
Не отвечает гость, в углы косится: - брашно-то есть?
- Порыщь в печи, что найдешь, то и потребляй с Богом.
Распоясался гость, порылся в печи, нашел сухие лепешки и съел. Дочиста глиняную миску очистил. Поевши, повеселел гость Софрониев.
- Спаси Бог, святый отче, - сказал, - заутреню-то, чаю, служить будешь, аль прямо к обедне готовиться велишь?

Как на бесноватого вскинулся отец Софроний: - рехнулся ты, человек Божий? Да нешто здесь храм? Сорок первый год, как Церкви Божией своими очами не видывал. До ближнего храма шестидневен путь; оттоли поп прихаживал раз в лето бедню служить, а ныне... Господь знает.

А гость будто не слышит и в красном углу, помолившись, на армяке раскладывается. Зевнул громко: - Уморился с пути, - говорит, - соснуть охота. Уж не преминь, отче, правилце прочитать: заутра литургисать будем. На клиросе я тебе паче всякого певца воспою.

Звать-то как? - спросил старец.
- Федором, - ответил гость и заснул.

Дивится схимник, что за гостя такого Господь послал. Стал было лапти стаскивать, а у самого будто по телу зуд прошел: - а и стань на правило, стань на правило...

Свернул схимнк тряпки и на воглавие положил, а гость словно во сне бормочет:
- Аще обрящеши возглавницу мягку, остави ю, а камень подложи Христа ради; аще ти спящу зима будет, потерпи, глаголя: яко инии отнюдь не спят.

Устыдился схимник и тряпки в угол кинул.

- Бесы нешто, - подумал и перекрестился. И вот поплыло в памяти: "И постився дней четыредесят и нощий четыредесят, последи приступил искуситель"...

Сорок долгих лет пребывал отец Софроний в посте и молитве, и миловал Господь от рода сего.

Сорок дней провел Господь в пустыне, и не приближался искуситель...
- На сорок первый, - подумалось схимнику, и стало жутко.

Вспомнил себя еще юным диаконом, когда из родимого Киева пришел в Суздальскую землю к господину пресветлому великому князю Всеволоду Юрьевичу, и в Ростове великом граде рукоположил его владыка Мелетий, сам роду цареградского, во смиренные иеромонахи.

- Помни, Софроние, - сказал владыка в напутствие, - день ныне святого Феодора варяга, первомученика земли Киевской. Феодор же на языку цареградском - Божий дар есть. Се жалуется тебе дар Божий, Софроние, молитвами святого мученика Феодора.

Прошло время, и попутал бес. Вкусил иеромонах Софроний от сладкого меду в самую ночь перед божественной литургией и после сего литургию совершил и Святых Даров восприял.

Только на другой день, протрезвившись, к владыке пошел, что княж-городе Владимире в ту пору обретался.

Больно прибил его владыка кнутовищем и на тридцать лет к служению запретил. Посхимился тогда отец Софроний и в дремучие леса керженецкие ушел на великое молчание, и сорок долгих лет прошло.

Государыня матушка пустыня, что о святых почиваеши, похвала тебе! Государыня матушка пустыня, что грешников разумляеши, похвала тебе! Государыня матушка пустыня, что тлен умерщвляеши, похвала тебе! Государыня матушка пустыня, что дух восхищаеши, похвала тебе! Государыня матушка пустыня, что жизнь указуеши, слава тебе!

И не заметил, как уснул. Чудный сон схимнику привиделся.

Видит великий благолепный храм. Горят паникадила, свечи огнем потрескивают, ярым воском благоухают, лампады пред лики угодников теплятся, и полон храм народу самого разного, будто со всего мира христианского собранного. Стоят певчие на клиросах, дьякон с кадилом у жертвенника, и еще кто-то, только лица никак не разберет отец Софроний, а вот словно знакомое.

Священника лишь не видит отец Софроний и дивится: - как же без иерея служить будут?

И вот, подходит к отцу Софронию тот, чьего лица разобрать не может, бьет челом и благословения просит: - Честный отче, - говорит, - со всей Руси народ собрался к обедне, только Божьих иереев не осталось у нас долу. Сделай милость, пожалей народ православный!

И чувствует отец Софроний, у самого слезы навертываются; только не те, что в лесной келье проливал о грехах своих, а чище, слаще!

Помолился перед вратами.

- Возрадуется душа моя о Господе, облече бо мя в ризу спасения, - сказал, принимая подризник от мальчика. И вдруг остановился.
- Обождите, отцы, братия, - сказал, правило-то не прочел...

Отошел к аналою и встал на правило.

Когда первые лучи ударили в келью сквозь щели и легли на полу золотыми полосами, проснулся святой схимник, стоя пред аналоем, и договаривал язык его последние слова: "Вечери Твоея тайныя, днесь, Сыне Божий, причастника мя приими..."

Гость сидел на скамье:

- Что ж, батя, благословишь службу править?

- Миленький, - сказал схимник, - и рад бы, да антиминса нет у меня, чтоб обедню служить...

Светит гость глазами:

- Нешто святость твоя, отче, антиминсом не послужит?

- Ой, молчи! - возопил схимник и задумался.

Видно, надоть в самый Суздаль княж-город али Ростов идти за антиминсом к архиерею... - сказал схимник.

- Пути твоего, старче, день тридцать будет...

- К зиме, ежели Господь сохранит и назад буду, - сказал схимник - и все, как во сне.

Взял дубинку, лапти, и сухие лепешки в суму сунул.

А гость говорит: "Отче святый, как лепешки-то уносишь, чем я кормиться буду до возврата твоего?"

Положил схимник суму на лавку и пошел, как есть.

И вот страшная, голая пустыня. Видит схимник леса порубленные, пожарища лесные, видит падаль конскую и верблюжью, видит кости человеческие, видит села пожженые, и ни души христианской. Великое свято-русское кладбище до краю земли раскинулось.

Пять, шесть ден идет святой схимник пожарищами, болотами, по пояс в трясину вязнет, кореньями питается, а как слишком подводить станет, Иисусову молитву шепчет.

И вышел к Волге. Пустынная течет великая река в великой пустыни. Нет в ней броду ни перевозу. Живой души не осталось.

Вопросил Господа схимник и в овраге до первых морозов поселился. И когда снегом покрылась земля и крепким льдом реку сковало, дальше пошел. На двадцатый день промежь сугробов крыши мелькнули. Миновала, видно, сила вражия христианское жилье.

- Куда идешь, странничек? - говорят ему.

- В Суздаль княж-город, православные, к господину архиерею-епископу, да на поклон ко пресветлому государю великому князю Всеволод Юрьевичу, обладателю земли Суздальской.

Смеются люди:

- Да князя-то Всеволода, странничек, тридцать лет, как в живых нет; Юрия Всеволодовича на реке Сити татаровья скромсали, а княгиню с княжатами да с владыкой Митрофанием в храме Божием живьем спалили... ныне князь Ярослав всеволодович под каблуком таурменским, почитай, на ладан дышит...

- Вот оно что, - сказал схимник.

- Видно с неба свалился странничек, - говорят люди, - князи-то наши хуже поганой татарвы пошли. Татарва пройти не успела - воеводы княжьи, дружинники нагрянули: подавай им до последнего. Бают: дань татарве платит. А нам что? Нешто мы их вои воевать просили? Самих побили, сами платите...

Дивится странным речам черноризец. Не по сердцу ему речь народная...

К Суздалю подходить стал, начали татарские воины на конях встречаться; странника не трогают, только промежь себя непонятное лопочут. Постучался иеросхимонах Софроний у врат монастыря, что под Суздалем на холме белеется. Встретил его старый игумен, и страшные речи услышал от него схимник.

- Нет больше земли Русской, - сказал игумен, - нет больше племени русского; всему конец пришел, сыновья наши и русскую речь позабудут. Нагрянули татаровья, взяли грады наши и пожгли, князей и княгинь поубивали, мужей и жен, и младенцев, чернецов и весь чин иерейский мечами рассекали, иных стреляли стрелами, иных в огонь вметали... С других сдирали кожу, иным иглы и щепы за ногти вбивали, поругание над черницами и попадьями, над женами и девицами пред матерями и сестрами чинили. В нашем Суздале княж-городе всех людей старых и трудоватых, слепых и хромых ножами иссекли, а юных да пригожих босых и беспокровенных увели в свои станы. Нет с той поры епископа-митрополита в земле Русской: мерзость и запустение и уныние великое.

Ушам своим не верит отец Софроний:

- Да как же, коль епископа нет, попов-то ставят?..

Вздохнул старец игумен:

- Как не быть епископов, не всех побили, да и не все в греческую землю утекли... иные, прости, Господи, вроде что, как бы с татарвой побратались... не понять мне...

- В Суздале-то, чаю, здравствует архиерей?

- Нет, старче, архиерея Суздальского. А вот, позапрошлым месяцем пришел во Владимир-град, Господь ведает откуда, епископ Роман, галицкого боярского рода, да Бог с ним, старче...

- Что такое?

Встал игумен, старцу в ноги поклонился:

- Прости, брат, согрешаю. Пьяница и непотребник епископ Роман, и не ведаем, кто его во святители ставил, и по какому праву на Митрофаниевой кафедре во Владимире уселся...

- А Ростов-то великий град?

- Ростовский владыка в Орду пошел с татарским князем ряды рядить... ой, старче, помяни слово мое: погибла земля русская, погибнет и церковь Божия...

- А как же Господь-то?

- Господь-то?..

Игумен наклонился к самому лицу Софрониеву:

- Слышно, брат, что Господь Бог люд православный вроде что живьем в Свое Царство переселяет... Ходят слухи, в Китеже-граде великое чудо случилось...

Поклонился схимник игумену. Проводил его игумен до самых врат и сказал на прощание:

- А может, какой угодник Божий сыщется, и спасет Господь землю... только мало их, старче, в наши дни...

И отправился схимник в самый Владимир.

- Чего тебе, чернец, нужно? - вопросил владыка Роман. И рассказал ему отец Софроний, как умел, про житие свое и во грехах покаялся.

- Антиминс тебе, вишь ты, - сказал владыка Ромн, - многого захотел, схимонаше; во грехе своем довольно ли покаялся? А что, ежели повелю тебя в сыр-подвал посадить, Господа умилостивить?

Говорит владыка, а сам отца Софрония за бороду дергает, по волосику вырывает.

- Твоя воля, святитель Христов...

И долгие, сырые, холодные дни потекли. Сидит в глубоком подвале иеросхимонах Софроний, руки и ноги в цепи закованы.

Зазвенели ключи, затрещали, запели засовы, петли крякнули, и ударило в глаза светом.

- Вставай, поп, владыка кличет.

Повели старца.

Видит Софроний, глазам не верит, - сидит в горнице владыка, развалился, а кругом люди в парчовых кафтанах, вороты порастегнуты, у иных головы плоские, глаза раскосые. Гогот идет, крик хмельной стоит, а у владыки лицо красное, как свекла.

- А ну-тка, святый отче, Божий мучениче, пройдись в присядку промежь столов!..

Повалился старец архиерею в ноги:

- Помилосердствуй, владыко святый, отроду не плясал!..

- Вишь, чернец упрямый, - загоготал большой протопоп соборный, а толстый боярин - хвать старца за волосы пошел подергивать: Батенька, поскачи, Батенька, попляши!..

И пошла вокруг пьяная свистопляска. И кто-то ногой в спину пихнул, и почти что замертво старца в погреб отнесли.

Взмолился Господу иеросхимонах Софроний: "Господи! Что ся умножиша стужающии ми, мнози восстают на мя!"

И вдруг вспоминается, словно живой, странный гость Софронев: "Нешто святость твоя отче, антиминсом не послужит?" светит пречудными глазами гость.

- Господи, неужто из рук непотрбника повелеваешь святой антиминс принять? - слезно возопил отец Софроний, и скребуче сомнение поползло в душу.

- А не из рук ли Иудиных крестное торжество Господь стяжал? - шепнул кто-то.

- Истинно, Господи, изыди, сатана! - твердо сказал узник и успокоился.

Сколько еще дней сидел, Бог сосчитывал. Выйдя на свет Божий, глядит метелью заносит.

- Преподаю тебе, иеросхимонахе, отпущение грехов, снимаю с тебя соборным решением запреты великие и прещения; жалую тебе святый антиминс с мощами первомученика земли русской Феодора, - встретил схимника благостный итихий владыка Кирилл, законный митрополит Владимирский всея Руси. - А за собрата нашего, за епископа за Романа, что яко тать и разбойник во двор овчий забрался, великое у тебя прощение испрашиваю...

Поклонился старец в ноги митрополиту, принял святыню и пошел.

Волки в лесах выли, метель крутила, снег глаза запорашивал, мороз кости сводил. На лыжах днями и ночами пробирался старец с великой святыней на груди. Дал бы Господь до оттепели Волгу перейти.

И прешел Волгу, и пригревать стало, заблистал снег синими искрами, а из-под снега ручейки побежали. Видит, и сердце радуется: места знакомые, только молодым ельником по пояс поросли. Неужто домой добрался?

Кончился ельник. Господи, да что же это?

Смотрит: за новеньким частоколом белый храм высится. Огнями горит, разливается золоченый купол. Видит, люди суетятся, ему в пояс кланяются, и все они - светлые, красивые, радостные...

И пробудилась пустыня снежная голосом медным, и запели серебристые подголоски. Загудел благовест: заклепали в многие била.

Смотрит отец Софроний, - над вратами вяз золоченая из посланий апостольских: "Послушлив же был до смерти, смерти же крестныя".

Входит отец Софроний. Видит великий благолепный храм: горят паникадила, свечи огнем потрескивают, ярым воском блаоухают, лампады пред лики угодников теплятся, и полон храм народу самого разного, будто со всего мира христианского собранного. Стоят певчие на клиросах, дьякон с кадилом у жертвенника и еще кто-то, только лица никак не разберет отец Софроний а вот словно знакомое.

Только священника не видит отец Софроний и дивится: "Как же без иерея служить будут?"

И вот подходит к отцу Софронию тот, чьего лица разобрать не может, и бьет челом, и благословенья просит: "Честный отче - говорит, - со всей Руси народ собрался к обедне, только Божьих иереев не осталось у нас долу. Сделай милость, пожалей народ православный; отслужи литургию во имя святого мученика Феодора Киевского, ему же и сей храм возведен.

И увидел отец Софроний своего странного гостя, и нечего отцу Софронию спрашивать.

- Правильце-то след почитать, - говорит схимник.

- Правильце твое давно Богу исправлено, язвами цепными на руках твоих написано

Облачился отец Софроний, совершил проскомидию.

- Бла-го-сло-ви, Вла-ды-ко!

- Благословенно Царство! - запел отец Софроний, и залились на клиросах голоса ангельские.

Служит старец с ангелами литургию, слушает пение херувимово и самому чудится, будто в воздухе все повисли, и слезы градом из очей Софрониевых льются.

И отошла литургия. Идет отец Софроний из храма... что такое?

Стоит посреди своей кельи в своем стареньком облачении. На столе антиминс свернут. Горят тускло две лучины; на другом столике деревянные сосуды, что по дороге у игумена Суздальского испросил. Позади гость стоит странный.

- С праздником, отче! - говорит.

Одет в армяк, как в ту осень.

- Дождался тебя, святый отче, улыбается гость, - отслужили с тобою обедню, причаститься от тебя удостоился.

Молчит отец Софроний, вышел из кельи. Глубокий снег и следы лыжные, и ни души.

Вернулся в келью - никого.

- Феодор, а Феодор!

Как ни бывало.

Только антиминс на столе, и потрескивают лучины.

К ночи, тихо преставился святой схимник, иеросхимонах Софроний, а в ангельских мирах благая весть прошла: не погибнет земля Русская, ибо великий преставился Господу подвижник, и за окаянный свой народ оправдался.

1926 г.